Блажен незлобивый поэт анализ. Анализ стихотворения «Блажен озлобленный поэт» Полонского. Блажен незлобивый поэт

Размышляя о том, какая роль отведена литератору в жизни общества, Николай Некрасов в 1852 году создал свое блестящее стихотворение «Блажен незлобивый поэт», посвятив его годовщине имя которого в этом произведении специально не упоминается, так как он был тогда в немилости. Некрасов, однако, был убежден в том, что Россия в очередной раз потеряла еще одного великого русского класска, вклад в литературу которого еще предстоит оценить его потомкам.

Н. А. Некрасов «Блажен незлобивый поэт». Анализ

Автор очень четко подмечает, что поэт - это не профессия и даже не призвание. Если и дается человеку этот истинный поэтический дар от Бога, то он его никак не утаит и уже не сможет молчать. Но настоящими поэтами могут быть лишь те немногие, которые не трудились ради похвалы и славы. Другим же, работавшим исключительно ради выгоды, их современники уже при жизни воздвигали памятники и, что любопытно, всячески их поддерживали, так как они ничем не досаждали и не говорили о насущных проблемах. Такие поэты купались в лучах своей собственной славы, и им даже, в некоторой степени, разрешали управлять толпой, заставляя ее думать и переживать о том, о чем будет велено свыше.

Воистину блажен незлобивый поэт. Анализ стихотворения подытоживает, что со смертью одного из таких легкомысленных поэтов все его творения очень скоро забудутся современниками и не вспомнятся потомками из-за пустоты и неинтересности, так как в них не будет чувствоваться никакого отражения и борьбы за те самые человеческие ценности и приориты, на которых основывается жизнь общества.

Обличители толпы

Но тип поэтов, который не так покладист и силен духом, никогда не умолкает и, следовательно, становится очень неудобен для сильных мира сего. Они как совесть народа всегда подметят существующую несправедливость, обман и лицемерие, всякого рода общественные злодеяния и прямо скажут о назревших проблемах, выступят с критикой в резкой и обличительной форме.

Именно об этом буквально кричит в своем произведении «Блажен незлобивый поэт» Некрасов.

Истинные поэты не будут никому угождать, и от их сарказма будет невозможно укрыться. Те, кто увидит свое отражение в этих произведениях, будут осуждать и ругать их. Именно такая реакция и будет указывать на то, что автор смог тронуть человеческую душу за больное и вскрыть истинные причины болезни. И вот проявление таких негативных эмоций, живых и настоящих, будет всяко лучше, чем льстивые дифирамбы, поющиеся поэтам первого типа.

Неблагодарная поэтическая правда

Обычно произведения поэтов-бунтарей полны сарказма, кстати, как и стихотворение «Блажен незлобивый поэт». Они отрывают, хоть и горькую, но правду, обращая свое внимание на все человеческие пороки общества. Однако люди вместо того, чтобы работать над собой, анализировать себя и заниматься дальнейшим самоусовершенствованием, начинают озлобляться. Для них травля и ненависть к автору становятся чуть ли не смыслом всей их жизни. Ведь, по их мнению, автор переходит всякие границы дозволенного, нарушая их покой.

Стихотворение «Блажен незлобивый поэт». Некрасов

Поэт Некрасов пишет, что судьба незлобивого поэта легка, его все признают и принимают, однако встает вопрос: «А доволен ли он своей судьбой, приятна ли ему такая людская похвала, которую он заслужил одной только своей покорностью и услужливостью?». Но тут же добавляется, что после смерти с ним исчезнут и его труды, а за ним придет смена, которая точно таким же способом начнет создавать новую пыль.

Глубокий анализ произведения «Блажен незлобивый поэт» приводит к тому, что, в отличие от первого типа, второй тип поэтов сражается за свою правду всю жизнь, которая будет полна трагедий, их будут не признавать, высылать и люто ненавидеть, но даже несмотря на такую реакцию, они не будут умолкать. И будут делать все, что в их силах, чтобы общество исправилось, и весь мир человеческий наполнился гармонией, справедливостью и добром.

Смерть как награда

После их ухода из жизни за эту смелую правду их будут помнить всегда, и с каждым десятилетием и столетием слава их будет только приумножаться и сиять еще ярче на литературном небосклоне.

На почве бессмертного творчества таких непризнанных гениев, которые, не жалея себя, посредством своей поэзии делали мир чище, и возрастет новое талантливое поколение.

Очень красивыми и точными словами о таких поэтах заканчивает свое стихотворение «Блажен незлобивый поэт» Некрасов. Они говорят о том, как только поэт-мятежник умирает, общество сразу начинает понимать, как много этот человек сделал и как любил, ненавидя.

Блажен незлобивый поэт Некрасов анализ стихотворения по плану

1. История создания . Произведение "Блажен незлобивый поэт" (1852 г.) Н. А. Некрасов написал в связи со смертью Н. В. Гоголя.

В "Мертвых душах" есть авторское отступление, представляющее собой размышления Гоголя в защиту т. н. "гражданского" направления в литературе. Некрасов полностью разделял эти взгляды, направленные против представителей "чистого искусства".

В произведении Некрасова образ поэта-обличителя символизирует собой Гоголя, а в более широком смысле - поэта гражданского направления. Под "незлобивым поэтом", скорее всего, подразумевается В. А. Жуковский.

2. Жанр стихотворения - гражданская лирика.

3. Основная тема произведения - сущность литературной деятельности. Некрасов однозначно поддерживает поэта-обличителя. Но при этом он ни в чем не упрекает "незлобивого поэта". В каком-то смысле автор даже завидует тому, "в ком мало желчи, много чувства". "Миролюбивая лира" дает ощущение безмятежности и покоя, в отличие от "пытки творческого духа" у сторонников гражданской лирики.

Воспевая только любовь и красоту природы, "незлобивый поэт" проживет долгую счастливую жизнь, пользуясь всеобщим почетом и уважением. Однако за рассуждениями Некрасова скрывается тонкая ирония. Она проявляется в замечании о власти поэта над толпой.

В русской поэзии "толпа" традиционно несет в себе отрицательный смысл. Всякий, хоть сколько-нибудь уважаемый себя поэт, со времен Пушкина пренебрежительно относился к подобной власти над темным и глупым сборищем людей.

Подготовка прижизненного памятника для "незлобивого поэта" - откровенная насмешка Некрасова по поводу чрезмерного самомнения сомнительных кумиров толпы. Более подробно автор останавливается на судьбе поэта-обличителя. Он не скупится на описании всех трудностей его творческого пути. Симпатия Некрасова к этому герою становится сразу заметна.

"Благородный гений" такого творца не приносит ему никаких благ. Его путь сопровождается "дикими криками озлобленья". Поэт-обличитель непонятен толпе, потому что "проповедует любовь... словом отрицанья". При жизни ему не суждено добиться признания. Оценить творчество гения смогут лишь после его смерти.

4. Композиция . Произведение делится на описания представителя "чистого искусства" (4 строфы) и поэта-гражданина (6 строф).

5. Размер стихотворения - четырехстопный ямб с перекрестной рифмовкой.

6. Выразительные средства . Все произведение построено на антитезе. На первом плане противопоставляются образы главных героев ("спокойное искусство", "миролюбивая лира" - "обличитель толпы", "карающая лира"), на втором - бескорыстный подвиг поэта-обличителя и реакция общества ("благородный гений", "высокое призванье" - "хулы", "врагов суровых").

Большую роль играют разнообразные метафоры ("пытка творческого духа", "уста вооружив сатирой"), олицетворения ("сочувствие... ласкает", "преследуют хулы"), сравнение ("как ропот волн").

7. Главная мысль произведения. Некрасов доказывает, что творчество ради "чистого искусства" обладает лишь временной показной ценностью. Только твердая гражданская позиция делает творчество действительно важным и ценным, хотя признание заслуг поэта-обличителя приходит к нему всегда слишком поздно.

3 866 0

Николай Некрасов , как и многие его предшественники, нередко задавался вопросом о том, какая роль в обществе отведена литератору. Размышляя на эту тему, в 1852 году он создал стихотворение , посвященное годовщине смерти Николая Гоголя. Имя адресата ни разу не упоминается в этом произведении, так как к тому моменту Гоголь находился в опале. Однако был убежден, что Россия потеряла одного из величайших русских писателей, вклад которого в литературу еще предстоит оценить потомкам.

В своем стихотворении автор проводит четкую грань между поэтами, творчество которых нравится обывателям, и теми, чьи стихи вызывают у читателей бурю возмущения. Первых он называет незлобивыми и блаженными, так как они всегда живут в мире с самими собой и с окружающими. Их стихи лишены критики и сарказма, но при этом не заставляют задумываться людей над проблемами, которые есть у каждого. Такой поэт «прочно властвует толпой с своей миролюбивой лирой» и при этом может рассчитывать на то, что памятник от благодарных почитателей будет поставлен ему еще при жизни. Но пройдут года, и его творчество, не несущее в себе ни крупицы рационализма, пустое и лишенное истинных эмоций, канет в небытие.

Вторая категория поэтов – это прирожденные бунтари, которые не только видят все пороки и недостатки общества, но и вскрывают их в своих произведениях. Поэтому вполне естественно, что их стихи не любит никто. Даже здравомыслящие люди, осознающие, что каждая строчка такого обличительного стихотворения призвана изменить мир к лучшему, предпочитают присоединиться к возмущенной толпе, в которой «со всех сторон» клянут автора. Более того, его совершенно не воспринимают всерьез, так как обида от справедливо, но подчас очень жесткой критики, мешает осознать, что в стихах есть доля истины.

Однако хулу и проклятия в свой адрес такой поэт воспринимает, как «звуки одобренья», понимая, что сумел затронуть стихами душу людей, вызвать у них пусть и негативные, но все же яркие эмоции. В его словах, подчас обидных и грубых, любви и справедливости гораздо больше, чем в елейных речах того, кто предпочитает критике хвалебные оды. Но, к сожалению, судьба поэта-бунтаря всегда трагична: выступив против общества, он никогда не сможет рассчитывать на признание. И лишь после его смерти те, кто считал такого поэта смутьяном и невеждой, «как много сделал он, поймут, и как любил он – ненавидя!».

Не нужно думать, что писатели всегда полностью принадлежат к тому или иному направлению, или течению.

Полонский очень разбрасывался, метался между Некрасовым и Тургеневым. Если судить по его воспоминаниям, глубокая привязанность у него была еще со студенческих лет к Фету, жившему на квартире у родителей Ап. Григорьева за Москвой-рекой, в переулке у Спаса в Наливках. «Афоня и Аполлон» были друзьями, и Полонского нередко приглашали обедать. Тут и происходило взаимное очарование стихами, беседами о Языкове, Гейне, Гете и, увы, о Бенедиктове, моду на которого вскоре убил Белинский. «Электризовал» этот критик Полонского и своей горячей статьей об игре Мочалова в роли Гамлета, кумира московской студенческой молодежи, пережившей своего рода катарсис на спектаклях Мочалова, сумевшего показать активного, действующего Гамлета. Но и тут дело далеко не пошло. С самим Белинским поэт не успел познакомиться: тот переехал в Петербург.

Трудно было Полонскому в начале творчества не подпасть под влияние Некрасова – кумира эпохи. Хотя и есть, как заметил Тургенев, в стихотворении Полонского «Блажен озлобленный поэт» (1872) какое-то «неловкое колебание между иронией и серьезностью». В целом Полонский преклонялся перед «силой отрицанья» Некрасова, видя в его любви зародыши плодотворных идей, подсказывающих «выход из страданья». Но сам Некрасов полон «противоречий очевидных»: «Он с нами пьет из общей чаши,/Как мы, отравлен и – велик». Поэтические параболы Полонский способен был трезво прокомментировать в письме к М.М. Стасюлевичу, отказавшемуся печатать одно из его стихотворений в «Вестнике Европы»: «Было время, когда я глубоко сочувствовал Некрасову и не мог ему не сочувствовать. Рабство или крепостное право – дичь наверху, невежество и мрак снизу – вот были предметы его отрицания».

Полонский решительно выступает против травли Некрасова, начавшейся после его смерти. Он вспоминает, как посещал умиравшего великого поэта, как тот и на одре учил «гражданству», в страданиях был стоек – «боец», а не «раб». «И верил я ему тогда, / Как вещему певцу страданий и труда» («О Н.А. Некрасове»).

Но в самом поэтическом творчестве Полонского это модное «гражданство» мало проявилось. Оно чаще оборачивалось риторикой («В альбом К. Ш...»). Среди хаоса современной жизни Полонский предпочитает «вечные истины», не поклоняется «металлу», то есть «железному веку», как сказал бы Боратынский: «Случайность не творит, не мыслит и не любит» («Среди хаоса»). Он не знает, кто изменит жизнь: «Пророк-фанатик вдохновенный/Или практический мудрец» («Неизвестность»). Он не знает, откуда придет избавление: «от церкви, из Кремля, из града на Неве или с Запада», ему до этого нет дела, было бы только избавление («Откуда?!»).

Первый сборник стихов Полонского «Гаммы» вышел в 1844 году, и отзыв о нем Белинский дал в годовом обзоре литературы. Критик отметил «чистый элемент поэзии», но отсутствие взгляда автора на жизнь. А следующий сборник – «Стихотворения 1845 года» – критик начисто зарубил. Позднее сурово отозвался о Полонском и Щедрин (1869). Поэт назван «второстепенным», литературным «эклектиком», не имеющим своей физиономии. Его губит «неясность созерцания». Неоформленные страдания свойственны Полонскому: так он сочувственно изображает В.И. Засулич в стихотворении «Узница» («Что мне она! – не жена, не любовница»). Но больше он исповедовался в своих симпатиях и воспоминаниях о Фете и Тютчеве. Один из них – участник игр богов вселенной, а в другом сверкали искры божьего огня. Особенно млела душа Полонского от встреч с Тургеневым. В Лутовинове он провел с семьей два лета перед кончиной писателя. Вспоминались и проказы молодости, когда в 1855 году здесь же, в Лутовинове, сочинялась сатира на Чернышевского под названием «Школа гостеприимства». В этом фарсе участвовали Григорович, Боткин, Дружинин и сам Тургенев, хотя в фарсе высмеивались заодно и некоторые черты характера хозяина имения.

Чисто внутренним вопросом роста самого Полонского, почти без всякого общественного значения, была его проза: зарисовки старого Тифлиса, повесть «Женитьба Атуева» (о судьбе нигилиста, воспитанного на идеях романа «Что делать?» Чернышевского). Роман «Признания Сергея Челыгина», расхваленный Тургеневым как «шедевр» Полонского, имел некоторые достоинства в обрисовке бюрократической системы, губящей чистого душой человека. Но в большую литературу проза Полонского не вошла. То же самое можно сказать и о поэмах, за исключением прелестного «Кузнечика-музыканта» (1859) – гротескной фантасмагории в духе животного эпоса. Что же самое ценное у Полонского? – Лирика, романсы, размышления о бренности бытия, томные ожидания счастья без страстных срывов и мук любви. Многие стихи положены на музыку А. Рубинштейном: «Ночь» («Отчего я люблю тебя, светлая ночь?»), «Песня цыганки» («Мой костер в тумане светит»), ставшая народной песней, на ее слова сочинена музыка П. Чайковским. Это стихотворение, видимо, в каком-то варианте существовало еще в 40-х годах, так как Фет цитирует его в своих воспоминаниях, говоря о первых встречах с Полонским. Стихи Полонского положены на музыку также А. Даргомыжским, П. Булаховым, А. Гречаниновым, С. Танеевым. Наиболее выдающимися у Полонского следует признать два-три десятка стихотворений, из которых часть уже перечислена. Укажем еще на некоторые: «Солнце и месяц» («Ночью в колыбель младенца»), «Зимний путь» («Ночь холодная мутно глядит»), «Муза» («В туман и холод внемля стуку»), «К демону» («И я сын времени»), «Колокольчик» («Улеглась метелица... путь озарен»), «Последний вздох» («Поцелуй меня...»), «Подойди ко мне, старушка», «За окном в тени мелькает» и др.

Лирический герой у Полонского – целиком посюсторонний человек с его земными страданиями, но человек ущербный, неудачник. Он обделен любовью, дружбой, ни одно чувство не разгорается. Какая-нибудь самая малая причина мешает, спугивает его. Равно и отзывчивое участие в чужом горе лишено самопожертвования, оно только смягчает боль. Бескорыстие вселяет в душу героя нерешительность, но и оставляет за ним свободу выбора, лишенного всякого эгоизма. Любимый мотив у Полонского – ночь, луна. Русские, итальянские, шотландские пейзажи вырисовываются в самых общих чертах, оставаясь романтически неопределенными, таинственными.

Полного сладкогласия в стихах Полонского нет: в них слишком много рассудочности, им не хватает вариативности в разработке заданного мотива и тона. Исключение, может быть, составляет «Песня цыганки». Жестокий романс скрадывается условностями цыганского быта. Чувства здесь напоминают те самые «искры», которые «гаснут на лету», свидание «на мосту» без свидетелей, в тумане встреча легко может быть сменена разлукой, а стянутую на груди «шаль с каймою» – символ союза завтра может развязать кто-то другой. Такова непостоянная любовь цыганки.

Полонский понимал, что милые его сердцу воспоминания детства, наивные представления о природе, усадебном бытии, о садах и парках с их тенистыми аллеями, запахами цветов и трав – все это обречено в современном мире. Резко меняются способы передвижения людей, железные дороги пересекают пространства, и лесок, и березы, и колокольни, родные кровли, люди – все предстает в ином свете и измерении, закружившись в бешеном беге («На железной дороге»: «Мчится, мчится железный конек!»). Это новое видение мира подготавливает мотивы поэзии Апухтина, Фофанова, Случевского.

Полонский сознавал, что время изменяет и внутреннюю логику вещей. Если точно ей следовать, то легко прослыть за сумасшедшего среди людей обыденного сознания. Много несуразного и неразумного творится в окружающей истории («Сумасшедший»), И это стихотворение даже самим названием подготавливает еще более дисгармонического «Сумасшедшего» Апухтина, долго не сходившего с эстрады.

У Полонского нет фетовских импрессионистических деталей: он весьма повествователен в лирике, у него эпитеты – прямых значений, но он любит шорохи камыша, переливы соловьиного пения, причудливые облака, слияние луча зари с лазурью волн в утреннем рассвете. Общение с природой врачевало его сердце:

Улыбнись природе!

Верь знаменованью!

Нет конца стремленью -

Есть конец страданью!

Алексей Константинович Толстой

(1817-1875)

В «чистое искусство» А.К. Толстой, как и Полонский, входит своей лирикой. Но, в отличие от Полонского, большие жанровые формы у Толстого – роман «Князь Серебряный», драматическая трилогия, в которую входит историческая драма «Царь Федор Иоаннович», – первоклассные произведения русской литературы. И по темпераменту Толстой – чрезвычайно активный писатель, проповедовавший свою определенную доктрину: самодержавие обречено, если перестанет опираться на родовитое боярство, оно (самодержавие) и в прошлом наделало много зла, пустило много крови, закабалило народ – власть, самая абсолютная, обязана считаться с нравственными принципами, иначе превращается в тиранию.

Толстой весьма критически относился к цензурному произволу, политике Муравьева-Вешателя, к реформе 1861 года, гражданской казни над Чернышевским, язвил по поводу высоких правительственных чинуш и создал обобщающую сатиру на государственную бюрократию – «Сон Попова» (1882). Саркастически рисует он смену помпадуров на русском троне в сатире «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» (1883), (Тимашев – министр внутренних дел при Александре II). Рефреном после каждого царствования звучат летописные слова с вариациями: «Земля наша богата,/Порядка в ней лишь нет». Но смелый и независимый по отношению к властям, Толстой не разделял и убеждений «нигилистов» (сатира «Порой веселой мая»), с их атеизмом, проповедью безначалия, «равенства» – этой «глупой выдумки 93-го года». В демократической журналистике отмечали: «Основная мысль гр. Толстого была лягнуть ненавистный современный прогресс...». Он высмеивает прожектёрские рецепты исцеления общества (сатира «Пантелей-цели-тель», 1866). Партию «Современника» язвил, как мог: «И приемы у них дубоватые,/И ученье-то их грязноватое»:

И на этих людей,

Государь Пантелей,

Палки ты не жалей

Суковатыя.

Рьяно призывает Толстой противостоять нахлынувшему пропагандистскому потоку губителей всего заветного, всего прекрасного («Против течения», 1867).

Народное благоденствие, единство сословных интересов Толстой видел только в прошлом, в Киевской и Новгородской Руси. Много написал он исторических баллад «с тенденцией», прославляя богатырей – Илью Муромца, Добрыню Никитича и Алешу Поповича, благочестивых князей – Владимира-Крестителя, сокрушителей всякой нечистой силы, предприимчивых ушкуйников. Толстой возрождал рылеевский жанр думы, но с некоторой поправкой: для него герои – не прямые тираноборцы, народные защитники, а праведники, сражающие тиранов своей моральной силой: князь Михаиле Репнин, Василий Шибанов. Сюжеты брал большей частью из «Истории...» Карамзина: Иван Грозный пронзил жезлом ступню на ноге Шибанова только за то, что тот, слуга изменника Андрея Курбского, бежавшего в Литву, привез грозному царю язвительное послание от своего хозяина.

В современной смуте Толстой видел борьбу полярных противоположностей. Заостряли свои требования радикалы и ретрограды, «западники» и «славянофилы». Толстой не становился на сторону ни одной из этих партий. Ему нужна была свобода для изъявления своей личности, своих убеждений и настроений. Он сам хорошо выразил межеумочность своей позиции: «Двух станов не боец, но только гость случайный» (1867).

Та свобода, которую он так оберегал для себя, побуждала его к лирическим излияниям:

Колокольчики мои,

Цветики степные,

Что глядите на меня,

Темно-голубые?

Толстой считал «Колокольчики» одной из самых удачных своих вещей. На таком же взлете написан и другой шедевр: «Звонче жаворонка пенье» (1858).

Современники упрекали Толстого в салонности его песен. Но салонность не может идти в упрек, если с ней связана определенная культура чувства, изящество поэтического выражения, например «Средь шумного бала» (1856). Комментаторы давно установили, что «Средь шумного бала» по основному мотиву связано со стихотворением Лермонтова «Из-под таинственной, холодной полумаски», а стих «В тревоге мирской суеты» внушен пушкинским посланием А.П. Керн – «Я помню чудное мгновенье» («В тревогах шумной суеты»). «Средь шумного бала» – не «мотыльковая» поэзия, не из области причуд и паркетно-салонных увлечений. Здесь – музыка любви, ее тайны, случайное и неслучайное в ней. Финал: «Люблю ли тебя, я не знаю,/Но кажется мне, что люблю» – сродни той контраверсии, которой заканчивается послание Пушкина к Алине Осиновой («Признание», 1826):

Ах, обмануть меня не трудно,

Я сам обманываться рад!

Толстой находил чистую поэзию в повседневности, в том, что видели его глаза. Этот «вещественный предел» лежит в основе только упомянутого шедевра «Средь шумного бала». Стихотворение возникло вследствие тех чувств, которые Толстой пережил на одном из петербургских маскарадов, на котором познакомился со своей буду, щей женой – Софьей Андреевной Миллер. Такое предопределение, или бунинская «грамматика любви», было в нравах дворянского круга: и Татьяна пишет заветный вензель О. да Е., и Кити и Левин объясняются в любви при помощи букв, а эта черта в «Анне Карениной» – автобиографическая: также, разгадывая по начальным буквам слова, объяснился в любви Лев Николаевич Толстой со своей Софьей Андреевной. Свою «тайну» пытается разгадать и лирический герой «Средь шумного бала». И вместе с тем в стихотворении затронута вечная тема, несословная: любовь – достояние общечеловеческое, всякий проходит ее испытание, первые муки выбора, и лирический экстаз чувства, и «дивный голос», и «тонкий стан», смех звонкий и грустный, всю смену впечатлений:

Я вижу печальные очи,

Я слышу веселую речь.

Недаром это стихотворение нравилось Л.Н. Толстому.

Непосредственное наблюдение перевешивает у Толстого даже тогда, когда его поэтическая мысль находится в плену чужого образца. В восторженном описании Украины: «Ты знаешь край, где все обильем дышит», целиком построенном на личных впечатлениях, ибо имение Толстого Красный Рог находилось на Черниговщине, где поэт провел свое детство, а потом и долго живал, и там скончался, – можно услышать интонации «Миньоны» Гете.

Пластическая живописность, композиционная стройность, придававшие полнозвучность каждому стиху, сообщали особую музыкальность лирике Толстого. Не случайно на его тексты написаны знаменитые романсы Чайковским, Римским-Корсаковым, Балакиревым, Рубинштейном, Мусоргским, Кюи, Танеевым, Рахманиновым. Тут они находили неисчерпаемый источник вдохновения. Недаром сложилось мнение в критике, что лирик Толстой более известен по чувствительному пению, нежели своими стихами. Но, думается, одно другому не мешает.

Эстетически чуткие критики улавливали необходимость преодоления отрицательных крайностей каждого из сложившихся поэтических направлений. Такими критиками, в частности, оказались М. Л. Михайлов и Ли. Григорьев. Недаром Л. Блок с таким упорством сближал их как поздних потомков Пушкина, наследников пушкинской культуры: «Вот еще люди, столь сходные во многом, но принадлежавшие к враждебным лагерям; по странной случайности судьба так и не столкнула их ни разу»

В то же время такое преодоление вряд ли было возможным. В этом смысле интересна судьба Я. Полонского (1819- 1898). Поэт занял как бы среднее положение между Некрасовым и Фетом. Многое объединяет его с Фетом, прежде всего преданность искусству. В то же время искусство, природа и любовь не абсолютизировались Полонским. Более того, Полонский сочувствовал Некрасову и считал гражданскую, социальную, демократическую направленность его поэзии соответствовавшей духу времени и необходимой. В стихах «Блажей озлобленный поэт...», полемизируя с известным некрасовским стихотворением «Блажен незлобивый поэт...», Полонский засвидетельствовал всю силу «озлобленной» поэзии, сочувствие ей и даже зависть к ней. Сам Полонский собственно не был ни «незлобивым», ни «озлобленным» поэтом, довольно эклектично соединяя мотивы той или иной поэзии и никогда не достигая трагической силы ни в топ, ни в другой поэтической сфере, как то было у Некрасова, с одной стороны, или у Фета, с другой. В этом смысле, будучи поэтом сравнительно меньшим не, только по значимости своей ПОЭЗИИ, по и по вторичное ее, Полонский интересен как выражение массового, как бы читательского восприятия поэзии «титанов», о которых писал в стихотворении «Блажен озлобленный поэт...» (1872).

Невольный крик его - наш крик, Его пороки - наши, наши! Он с нами пьет из общей чаши, Как мы отравлен - и велик. «Как мы...», но - «велик».

И стихотворные формы Полонского во многом шли от массовой демократической «фольклорной» формы-песни и городского романса.

Определяя разные поэтические тенденции эпохи-«чистое искусство» и демократическую поэзию, - нужно иметь в виду, что вообще демократизация - это процесс, который захватил всю русскую поэзию того времени в наиболее значительных ее явлениях. Наконец, такие ПОНЯТИЯ, как демократизм и народность, в поэзии 50 - 60-х годов тоже предстают в соотношениях достаточно сложных. Так, даже применительно к Некрасову, при бесспорном и постоянном демократизме его поэзии, можно говорить о сложном движении - к овладению народностью в ее общенациональном эпическом значении. В конце концов это нашло выражение в его поэмах начала 60-х годов.

Демократизм часто предстает в поэзии как разночинство, мещанство. Собственно же поэтическая народность в ее связи с национальными, народными, особенно крестьянскими истоками подчас оказывается достаточно элитарной. Вряд ли можно говорить о народности таких характерных представителей демократического искусства, как Д. Минаев, например, или И. Гольц-Миллер. В то же время постановка проблемы народности творчества графа А. Толстого представляется оправданной даже его демократическим современникам. С этой точки зрения поэт-искровец Н. Ку-рочкин противопоставлял А. К. Толстого Д. Минаеву. Он писал в связи с Минаевым: «Все новое, живое и свежее родится не для нас; наследником нашим будет другое, коллективное лицо, которое еще только недавно призвано к жизни и которого не знает ни г. Минаев, ни большинство из нас, живущих искусственною, теоретическою и, так сказать, теплично-литературной жизнью... лицо это - народ, к которому лучшие из нас, конечно, всегда относились с симпатиями, но симпатии наши почти постоянно оказывались бесплодными».

К началу 00-х годов поэзия в целом снопа вступает в полосу определенного спада, и чем дальше, тем больше. Вновь ослабляется интерес к поэзии как по месту, которое предоставляется ей на страницах журналов, так и по характеру критических оценок. Многие поэты умолкают на долгие годы. Особенно характерно, может быть, почти полное молчание такого «чистого» лирика, как Фет. И было бы поверхностным видеть причину "этого лишь в резкой критике Фета на страницах демократических изданий, особенно «Русского слова» и «Искры». Еще более, может быть, ожесточенные нападки на Некрасова на страницах реакционных изданий ничуть не ослабили его поэтического напора. Кризис в поэзии захватил отнюдь не только «чистое искусство». Во второй половине 60-х годов его столь же ощутимо переживает и демократическая поэзия. В то же время тяготевшие к эпосу поэты даже из лагеря «чистого искусства» интенсивно творят: так, возвращается к созданию баллад на народной основе А. К. Толстой.

Но настоящего расцвета достигнет лишь эпическая поэзия Некрасова. В 60-е годы пробудившаяся, тронувшаяся с места крестьянская страна, не растерявшая еще, однако, нравственных и эстетических устоев, сложившихся в условиях патриархальной жизни, и определила возможность удивительно органичного слияния социально-аналитического элемента с устной народной поэзией, которое мы находим в поэзии Некрасова этой поры.